Летопись Белогорья

Ю. В. Коннов.

«Что-то с памятью моей стало,

То, что было не со мной, помню…»

9 мая 1965 года. Дед Ваня и дядя Саша (муж сестры отца) получили первые юбилейные медали, которые ещё не затмевали те, действительно боевые, заслуженные потом и кровью. Снова на пиджаках появились «За победу над фашистской Германией …» с подзабытым профилем Сталина. Первый юбилей Победы, широко праздновавшийся в стране. 

Я не помню, что происходило в тот день. По объективным причинам. Мне не было ещё и года. Медали были обычные блестящие кругляшки, с которыми хотелось поиграть.  Потом уже, когда стал старше, по рассказам стал понимать, что ЖИЗНЬ  была до войны и после войны, а между ними была ВОЙНА….

25-летие Победы как-то за детскими играми и заботами не запомнилось, зато помню, как потом дядя Саша возмущался, что дали какой-то значок, а не полноценную медаль. Наверное, возмущался не он один, поэтому к юбилеям стали давать медали и даже ордена. По количеству юбилейных медалей теперь можно оценивать, сколько прожито лет.

Запомнилось 30-летие Победы. В тот год, 9 мая по улицам города прошли парадом юнармейские отряды. В одной из шеренг правофланговым шёл и я, гордо сжимая подобие АК, выпиленное  вчера и ещё пахнущее свежей краской. Горд я был и тем, что шёл мимо ветеранов, где стоял и дядя Саша. Такой большой, сильный и с наградами на груди. Дядя Саша часто выступал в нашей школе, говорил громко и эмоционально, слушали его всегда со вниманием, только вот о чём он говорил, я не помню. Наверное, о том, что наш народ весь как один встал на защиту родины, о Победе.  Да, по-другому он, наверное, и не мог сказать, так как повоевать пришлось, когда наступали уже мы и враг был повержен в его логове. 

Дед Ваня, который, к сожалению, трагически погиб, не любил громких речей, да и о войне редко рассказывал. А вспомнить было о чём, ведь его солдатский путь пролёг к Сталинграду, а от него в наши края, на Курскую Дугу. Здесь и был комиссован, так как снарядом оторвало часть ступни. Дальше к Победе шли более молодые.

Больше всего я вспоминаю праздники, когда родственники собирались за столом, ели, пили, вели разговоры, а потом пели. Дядя Саша и мама отличались красивыми голосами, а песен знали, что все не переслушать. Много пели и военных. И вот тут, дядя Саша, разгоряченный известным напитком, начинал рассказывать много такого, что запомнилось.  

Больше всего запомнилось, как на войне было страшно. Страшно, когда дядя Саша лежал в одной воронке с мадьяром, а артналёт всё не кончался, снаряды ложились всё кучнее и кучнее. Не выдержав, они перепрыгнули в другую, более глубокую воронку, а в ту, где они только что были, угодил очередной снаряд. И как же было радостно, когда после артналёта, каждый на своём, не понимая друг друга  и перебивая, рассказывали они об этой радости, и с каким наслаждением они курили крепчайшую махорку. 

Затем  вспоминала мама, что, когда мадьяры были с немцами и в 1942 году стояли в селе, что их боялись больше, чем немцев. Были они и злобнее, и жёстче, да и жаднее до чужого добра. Здесь открывалась ещё одна сторона войны, которую я никак не мог понять и, в конце концов, решил для себя просто. Мол, сначала немцы заманили мадьяр обманом на свою сторону, а потом, когда те поняли, кто прав, то стали помогать дяде Саше бить немцев. Именно немцев. Не помню, чтобы в домашних разговорах говорили политкорректное – фашистов.

Во всех рассказах 1942 год был всегда самый страшный. Наверное, потому, что в этом году всем моим родственникам пришлось реально столкнуться с войной. Для мамы

это и страх отступления, и страх оккупации. Ей было тогда шестнадцать и события лета 1942 врезались в память на всю жизнь. Как членов семьи совпартработника их обязали эвакуироваться. Некоторое время дед Антон вместе с семьёй ехал к Дону, но всё чаще и чаще становились налёты немецкой авиации, всё больше слухов о немецких десантах. В какой-то момент, он с группой таких же руководителей низшего звена, ускакал вперёд. Для мамы это было большим потрясением. Из родных людей только её мать, да младший брат, а вокруг степь  и такие же беженцы, и каждый думает о собственном выживании. Даже когда налёт, то далеко от телеги не убежишь, надо смотреть, иначе разворуют. Вот и распластывались на земле, рядом со своим скарбом и гибли вместе с ним. Защиты от налётов не было почти никакой, ведь зениток и для армии не хватало. Если рядом с войсками ехать, то попадаешь под непрекращающиеся налёты, а если ехать своим путём, то никакой, даже маломальской  защиты. Немцы «забавлялись» по полной, ведя огонь с бреющего полёта, тщательно выбирая цель.  Вот и шарахались туда-сюда, пытаясь обмануть смерть.

Самым же страшным потрясением стало поведение людей во время паники, причём кК военных, так и гражданских. Колона новеньких танков шла параллельным курсом с караваном беженцев. Паника возникла, когда из передних рядов дошла новость о том, что немцы высадили впереди десант. Боевые машины, сломав строй, как зайцы стали разъезжаться в разные  стороны, давя по пути нехитрый скарб, а то и самих зазевавшихся беженцев. Картина была ужасающая, но ещё страшнее стало, когда оказалось, что никакого десанта впереди нет. 

И всё-таки они от немцев не ушли. Оккупацию пережили в одной из донских станиц. Когда немцы или их местные прихвостни, пытались как-то ущемить бабушку Матрёну, то она всегда говорила, что никакие они не члены семьи совпартработника, что муж её пострадал в 1937 году от чекистского произвола, и показывала соответствующую справку, которую сохранила с того времени. Это действовало беспрекословно и помогало в многочисленных походах по окрестным сёлам и станицам для обмена вещей на продукты. Мама только после освобождения узнала, что походы эти были нужны больше партизанам, так как бабушка Матрёна была связной и передавала информацию. Среди тех партизан был и дед Антон. Хоть и приговорили его в 1937 году к расстрелу, а за Советскую власть он ещё в 1917 году воевал. От расстрела его спасло снятие Ежова и пересмотр многих дел в начале 1938 года при Берии.

Но жарким летом 1942  и к Дону, и к Волге можно было попасть и без тех ужасов, которые выпали маме. Можно было поступить в Hilfswillige — добровольные помощники, (буквально — «готовые помочь») или по-русски «хиви».  Вот так,  в составе немецкой армии, двигался по донским степям ещё один наш земляк, Степан. Интересно, что был он однофамильцем уже неоднократно упоминавшегося дяди Саши.

Перед войной семья Степана перебралась в Белгород. Отец работал на заводе, скорее всего на строительстве котлозавода, будущего «Энергомаша». Стёпа учился в школе и неплох осваивал немецкий язык. В начале войны отец был призван на фронт и там сгинул. После оккупации Белгорода постоянной работы в семье ни у кого не было. Жили за счёт натурального обмена одежды, бытовых вещей на продукты в окрестных сёлах. За зиму мать Степана почти всё обменяла на продукты, но достатка в семье так и не было. Весной оккупационные власти объявили набор в добровольные помощники для нужд вермахта. Паёк и денежное содержание прельстили семнадцатилетнего Степана. Отправился он дрова рубить, мыть посуду, чистить овощи, в общем, работать на кухне в одной из немецкой частей, наступавших на Сталинград. На одежду тоже тратиться не пришлось. Выдали ему новенькую красноармейскую форму, благо захватили немцы её много на складах ещё в первый год войны. Только под Сталинградом, поняв, что предстоят большие, изматывающие бои и несколько раз попав под налёт нашей авиации, Степан решил, что такое дело не для него. Видя озлобляющихся немцев, и думая, что неровен час,

заставят воевать против своих, он сбежал и вернулся в Белгород. Это решение стало поворотным пунктом в судьбе этого простого русского парня. 

В этот год решались судьбы не только государств и коалиций, но и многих безвестных, только начинавших жить, парней и девчонок, на долю которых выпала жизнь в военное время.

В 1942, когда война подступила к Воронежу, обком партии и советские учреждения эвакуировались в Борисоглебск. В городе и его окрестностях расквартировали множество частей. Боеприпасы  и оружие стали доступным, а зачастую и расхожим товаром. Каким образом неизвестно, но попала в руки семнадцатилетнего Александра, старшего брата отца, противопехотная мина. Была она уже не первая, которую Александр разбирал, но оказалась последней в его жизни. После его гибели бабушка Фрося всё больше стала находить утешение и черпать силы для жизни в боге. Молила его, чтобы поскорее война кончилась, так как радовало её только то, что после пожара в 30-е годы, когда сгорели все документы, среднему сыну (моему отцу) выправили свидетельство о рождении не в 1927, а в 1928 году. 

Степана же по возвращении арестовали. Объявили дезертиром. Посадили в небезызвестный подвал гестапо, который располагался в аптеке №9. Дело шло к расстрелу, но тут случилась оказания. Не хватало людей по набору на работы в Германию, вот и отправили Степана под конвоем с такими же, как он «беженцами» на швейную фабрику под Берлин. К сожалению, место, где находилась фабрика, я не записал, а Степана уже в живых нет.

На фабрике шили обмундирование для вермахта.  После нескольких недель работы Степан понял, что долго не протянуть, особенно учитывая питание и медицинское обслуживание. Если первое, можно сказать, что было, то второе отсутствовало напрочь. Решил тогда Степан спасать свою жизнь. Утром, когда их вели на работы, присмотрел он щель между строениями, куда можно было нырнуть. Каждое утро он нырял в эту щель, а после того как колонны проходили на работу, отправлялся на ближайшую станцию. Был он белобрыс, за время нахождения в «хиви» поднаторел  в немецком языке, а в связи с болезненным видом вопросов, почему не на фронте не вызывал. Несмотря на военное время, немцы, а точнее немки активно передвигались, везли с собой объёмные чемоданы, поэтому в работе у Степана перерывов не было, да и приносило прибыль. Кто благодарил натуральными продуктами, кто давал карточки на определённый вид продуктов, но возвращался Степан в общежитие вечером всегда с добычей, которой хватало не только ему, но и всем обитателям его комнаты. В общежитие жили по-разному, Степан проживал в комнате на 12 человек. Думаю, что не гнушался он и банального воровства, но об этом не рассказывал. Так продолжалось почти год, когда уже порядком обнаглевший Степан, поднося чемодан очередной немке, не столкнулся с патрулём на одной из станций в Берлине. Документов у него, естественно, не было.   

В конце 1943 года, когда дядя Саша уже проходил подготовку в качестве допризывника, Степан, проведя около месяца в Шпандау, после суда был направлен в Бухенвальд. 

Немного отвлекусь, чтобы остановиться на событиях 1943 года. Для тех, кто изучает историю войны по книгам, это был год коренного перелома в войне, начавшегося под Сталинградом и закончившегося на Курской дуге, год начала повсеместного наступления Красной армии. Для тех же, кто пережил это на своей шкуре, 1943 был не менее страшен. 

Мама с бабушкой и братом вернулись домой, работали в колхозе. Дед Антон вернулся позже, где он был и чем занимался, я не могу сказать ничего определённого. Дядя Саша, помимо подготовки к призыву, также работал в колхозе, как и будущая его жена – тетя Маруся, также как и её брат — мой отец. Нужно было растить новый урожай, кормить Красную Армию. Более менее, сносные условия были там, где фронт не дошёл, где не было боевых действий, или не стояли войска на постое. Там же, где война прокатилась своим молохом, а на территории некоторых районов тогдашней Курской

области и дважды, выжить то было трудно, а уж выращивать урожай и того труднее. Жизнь выкидывала такие штуки, которые в мирное время вызвали бы такую реакцию, что долгие годы ещё вспоминали, а в военное лихолетье принималось как данность. В одном из сёл северных районов Курской области, недалеко от Понырей, в сентябре, когда принято собирать урожай, случилась страшная трагедия. Группа беспризорных подростков, забралась на огород и стала «помогать» хозяйке убирать урожай, но, на беду, хозяйка вернулась к обеду с поля, и увидев такую картину, погналась за воришками, а потом и кинула вслед вилы. Жизнь одной из девочек, 8 лет, была записана в почти 27- милионный свод жертв войны.  Для той женщины, что бросила вилы, урожай на своём огороде был вопросом жизни. Муж и сын на фронте, война дважды в течение года прокатилась по селу, военные как наши, так  и немцы,  долго стояли на постое возле села. Всё это не способствовало созданию запасов. Последняя надежда была на этот огород. А для беспризорников перспектива погибнуть в зиму была ещё большей. В детских домах мест не хватало, но и там не были застрахованы они ни от голодной смерти, ни от болезней. Так, в Кошарском детском доме Белгородского района зимой 1943-1944 г.г. несколько десятков детей умерло от недоедания и от эпидемии тифа.

Как часто мы повторяем «Бог рассудит», но я думаю, что и он здесь бессилен.

Вы можете спросить, а те, кто был в концлагере, разве им было лучше? Было и хуже, было и лучше, особенно у тех, кто хотел по любому выжить. 

Степан после медицинского осмотра  в Бухенвальде был признан годным к тяжёлым работам, но учитывая его знание немецкого языка, а также смышленость и смекалку, которые проявились ранее и в период сидения в тюрьме, его направили в один из филиалов концлагеря, который занимался восстановлением железнодорожных путей после налётов союзников. Фактически заключённые не находились за колючей проволокой, а курсировали от одного места до другого в спецпоезде. Один вагон охраны, один – кухня, два —  с заключёнными, две платформы – с запчастями и необходимым оборудованием. Питались и охрана, и заключённые из одного котла, только норма у последних была чуть меньше. Степан с удовольствием вспоминал ветчину, сосиски, шоколад и даже пиво, которое им давали. Его норма была чуть выше других заключённых, так как после некоторого времени пребывания, проявив смекалку и математические способности стал Степан учётчиком.

Война близилась к концу. Союзники высадились в Европе. Красная Армия освобождала уже другие страны. В нашей стране жизнь входила в мирную колею. Осенью 1944 года Воронежский институт, вернувшийся из эвакуации, вновь открыл двери для абитуриентов. Мама поступила на факультет русского языка и литературы. 

Германия же постепенно переставала спать по ночам из-за налётов. Работы у заключённых спецпоезда становилось всё больше. В конце года попал и поезд под налёт союзной авиации. Бомба угодила в вагон с охраной. Обрадованные заключённые разбежались, да не надолго. Несмотря на тяжёлое положение, немецкое население было весьма законопослушно и бдительно. На вторые сутки Степан с несколькими товарищами уже снова находился в камере тюрьмы. Видя, упорное нежелание со стороны Степана, помогать рейху направили его в Дернау. 

Этот лагерь был тоже филиалом Бухенвальда, но в конце войны превратился в лагерь смерти. Сюда направляли тех, кто уже не мог или не хотел работать на рейх и почти не кормили. На своём примере испытал Степан немецкий прагматизм. Пока были силы и мог работать, то мог кушать почти наравне с охраной, а если не работаешь, то и жить тебе незачем. Охрана даже не препятствовала добровольному уходу из жизни. Скольких, бросившихся на проволоку под током, увидал Степан в Дернау. За несколько первых месяцев 1945 года он превратился в скелет. С трудом уже мог выходить из барака. Каннибализм был нормой среди   заключённых. Степан не рассказывал, ел ли он человечину, да я и не спрашивал. К началу апреля он уже перестал вставать, соседи стали

вожделенно посматривать, когда силы к сопротивлению иссякнут и его можно будет добить, но опять ему повезло. Пришли американцы.

Первым делом они привезли большое количество еды. Степан не смог присоединится к изголодавшимся товарищам. Не было сил подняться. и это его спасло. Чрезмерное потребление калорийной пищи погубило не один десяток, истощённых пребыванием в лагере заключённых. Степан же, в последующие дни, при соответствующем уходе быстро пошёл на поправку.  Война кончилась. В мае он уже готовился к передаче в советскую зону оккупации.

Весной 1945 мой отец готовился быть призванным в армию, но «помешала» Победа. Вопрос о призыве был отложен на пять лет, но и  Германия от него никуда не делась. Служил отец под Дрезденом в прославленной 1 гвардейской танковой армии. Не знаю, как сложилась бы судьба отца, если бы призвали в 1945. Может и повоевал бы, а может быть так до конца войны и гнался за передовыми частями, как ещё один наш земляк Иван Малыхин, который прошагал пол — Европы, но в учебном полку.

Степан после возвращения и фильтрационного лагеря получил десять лет лагерей, за сотрудничество с фашистами. Не только немцы не забыли про добровольное вступление в «хиви». Отбывал наказание под Воркутой. Благодаря своей смекалке и математическим способностям был учётчиком, бригадиром.

Когда весной 1993 года я в первый раз встретил Степана Анатольевича, точнее он пришёл в краеведческий музей поделиться историей своей жизни, то вначале не поверил. Документов он никаких не предоставил. После второй встречи моё мнение изменилось. Когда я спросил, а почему он не остался в американской зоне оккупации, ведь предлагали. Ответ был прост. Мол, по молодости даже и не думал, да и мать хотелось увидеть. В результате мать так и не дожила до его освобождения, а сам он долгие годы потом работал в Воркутауголь. После выхода на пенсию, вернулся в родные места.  Ничего за свой рассказ он не просил, в герои не лез, просто и бесхитростно излагал историю своей жизни. Жизни, которая могла бы пойти совсем по-другому, если бы не война. 

Многих из тех, о ком здесь написано, нет уже в живых, давно не собираются шумные застолья, не звучат военные песни, не рассказываются байки, не поминают погибших друзей. Теперь поминать приходится героев нашего рассказа. Когда я прихожу к их последнему пристанищу, прохожу по аллеям, то невольно вглядываюсь в фотографии на памятниках, смотрю на даты жизни  тех, кто родился в 20-е прошлого века или раньше.  Какую память о войне они унесли с собой…..

Не хотелось бы, чтобы память о войне, не только о боях, но и просто о том, как выживали, ушла вместе с жизнью тех, кто пережил войну. Чтобы к очередному юбилею не появились фильмы и книги, где погоны на красноармейцах 1941 или 1942 года и священнослужители благословляют  их на бой, а не поднимают в атаку замполиты. Чтобы не были сплошь противниками советской власти и в то же время патриотами. Чтобы в конце концов не оправдали Власова, Краснова и тех казаков, которые воевали «за веру и отечество», но под свастикой. 

Пусть лучше будут юбилейные медали.

Ю. В. Коннов, 
историк.

Редакция сайта благодарит автора за предоставленный материал.