Летопись Белогорья

Рисунок белгородского художника С. Косенкова (размещен с разрешения правообладателей)

Ковалев Анатолий Григорьевич

С питанием было туго, нас Супруновских хоть свои огороды выручали летом, а зима-весна совсем плохо. Приходилось и подворовывать, но у немцев за такое дело сразу расстрел, двух моих знакомых пацанов с вокзала постреляли за ведро картошки с вагона. С работой было трудно. Во-первых, я совсем малой был — 12 лет, а во-вторых, и взрослому трудно было найти работу.

Но как-то повезло – стал я работать на немцев. В 1942 году. Там где финансово-экономический институт стоит (Теологический факультет БелГУ – прим. С.Р.), во дворе немцы бойню организовали. При ней стадо коров. Так вот этих коров мы рано утром выгоняли пастись. Молока ни-ни – за этим фашисты строго следили. Приходили женщины под надзором или полицаев, или солдат, доили . К вечеру стадо пригоняли назад. Часть коров шла на убой. Расплачивались немцы с нами костями, иногда даже с кусочками мяса. Несешь домой, а там уже ждут, я единственный в семье мужик-кормилец. Отец на фронте. Дома три женщины – мать и две сестренки, младшая Тоня только в феврале 42-го родилась.

Пастухами работали ребята, все моего возраста. Как-то прибился к нашей пастушьей бригаде взрослый мужчина, дядя одного из ребят. Мордатый такой. Почему он не в армии был – не знаю. Сначала все хорошо было и немцы вроде ничего против него не сказали, и он перед нами заискивал. Потом он обжился, начал покрикивать на нас, дальше хуже, стал отбирать у ребят кости получше, с мясом, а нам одну голяшку оставлял, а иногда и совсем ничего. Идешь домой с пустыми руками, слезы глотаешь. Что делать? С ним же не справиться пацану.

Друг со мной работал. Колька из Савино. Шебутной был, проныра, с жиганскими повадками. Подошел он ко мне как-то раз и говорит: «Толик, вечером следи за мной при раздаче костей. Как заору, начинай и ты орать во все горло». Я даже и не понял сначала, что он замыслил. Вечером подошел этот мужик мордатый кости получать, получил, несет дерюгу с костями. Колька к нему – цоп кость с мясом. Мордатый удивился: «Ты чего?». Колька ему в ответ шепотом : «Да пошел ты на…» и еще пару фраз по матери. Тоже тихо. Мужик опешил от такой наглости, не удержался и хлоп Кольку ладонью по лицу. Колька заверещал как резаный, а сам потихоньку, чтобы немцы не увидели, кулаком себя в нос – раз, второй и юшка потекла. Стоит, верещит, кровь по лицу размазывает. Тут и я сообразил, что к чему, кричать стал. Немец, который кости раздавал, увидел такое дело, схватил винтовку: «Ах, ты киндера обижать!» и прикладом мордатого, так со двора ударами и выгнал. Больше мы его на бойне не видели. Приходилось и так выкручиваться. Есть что-то надо было.

Мне от немцев тоже раз досталось, вернее, два раза за один день.

Белгород уже в оккупации был. Над Харьковской горой, как раз над тем местом, где сейчас телевышка, воздушный бой произошел. Наши две «Чайки» (советский истребитель И-153. Биплан. Прим. С.Р.) с немецкими самолетами схлестнулись. Немцев было больше и самолеты у них посовременней, у наших вообще никаких шансов не было. Одна из «Чаек» задымила и пошла низко-низко в сторону Болховца. Не знаю, что с ней стало. Вторая «Чайка» клюнула носом и пошла сразу же на посадку. Села напротив нашего двора на Харьковской улице ( ул. Харьковская, 63. Сейчас территория рынка «Салют» — прим С.Р.). Пуля пробила летчику бедро и он вынужден был сесть. Рана была страшная. Сразу же подъехал грузовик с немецкими солдатами и немного позже санитарная машина. Немцы летчика вытащили, перевязали, погрузили в санитарную машину и увезли. Обращались с ним аккуратно, я бы сказал уважительно, не били, не кричали.

Самолет остался стоять у нашего двора и так простоял несколько недель. Первое время его охраняли, а потом охрану сняли. А я же пацан, а какой же пацан откажет себе в удовольствии пробраться в самолет? Взял кусачки, другой инструмент, благо отец кузнец, инструмента в доме хватало. Пробрался в кабину и сижу что-то там откручиваю. Увлекся и не заметил, как подошли два немецких солдата. Манят меня пальцем: «Вэк, вэк. Ком, киндер сюда». Ну, думаю сейчас расстреляют. Один из немцев нежно так нагнул меня, голову коленями зажал, а второй по заднице рукой раз десять ударил, потом первый отпустил голову, а второй пинка как наподдаст, я и полетел кубарем. Лечу, а сам вижу соседка, девчонка Маруська, все видит. Так мне неудобно стало за мой позор. Встал. Отряхнулся и, мол, вот я какой герой, немцам руками «нос» делаю: «А мне не больно, не больно». Тут на мое плечо рука легла и разворачивает меня. Развернулся, глянул, а передо мной офицер в высокой фуражке. Помню, подумал, что этот точно расстреляет. Били меня второй раз основательно, те же солдаты, но уже под командой офицера. Били ремнем с бляхой по голой заднице, да и не только. Отлеживался я тогда за свою дурь три дня. Хорошо хоть живой остался.

Немцы они ведь не всегда свирепствовали. И вообще, как тогда можно было различить оккупантов друг от друга:

Если пришли, просто забрали что-то, как будто тебя и рядом нет – это немцы. Могли, правда, иногда заплатить.

Если пришли, отобрали, переворошили весь дом, угрожали оружием, побили — это мадьяры.

Если пришли, заканючили, зажаловались , залопотали, выпросили – это итальянцы.

Не заметишь как приходили, стащили, украли, вынесли – это румыны. Веселый народ.

Рассказ А.Г. Ковалева был записан на аудиопленку в 2009 году Геннадием Чермошанским и Сергеем Рудешко.

История с раненым летчиком получила продолжение. В конце 80-х годов на переулок Харьковский пришел пожилой мужчина. Это оказался тот самый летчик. Он приехал в Белгород и искал свидетелей своего боя и пленения. Ему это было нужно для оформления каких-то документов. Он пережил войну в плену, в одном из лагерей для советских военнопленных.

К тому времени часть жителей улицы Харьковской была переселена в район Спортивной. На месте домов выстроены мост и рынок «Салют». Переулок Харьковский появился уже после войны в 50-х годах. Летчик не нашел свидетелей и был вынужден уехать ни с чем. Когда об этом случае рассказали моему дяде Ковалеву Анатолию Григорьевичу, он сильно расстроился и долго потом сожалел, что не встретил того летчика. Дядя просил, чтобы я при помощи телевидения нашел этого человека. Но к сожалению, после опросов жителей Харьковского переулка выяснилось, что летчик не оставил никаких сведений о себе.

Ковалев Анатолий Григорьевич ушел из жизни в декабре 2011 года.

Сергей Рудешко.